Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

07kiepka

Андрей Савицкий "Осторожно: вылетит птичка"

Осторожно: вылетит птичка

Есть такое занятие, радующее многих людей -- может быть, даже большинство людей в часы праздности -- занятие и неважное, и искушающее: рассматривать фотографии. Лица давно умерших или же никогда не встреченных нами людей имеют в себе некую странную притягательность: встретив этого человека на улице, вы бы и не заметили его -- но сейчас, остановленный, замерший и схваченный чьим-то взглядом -- взглядом человека то ли праздного, то ли любопытного, но, однако, заставившего вас вглядеться в фотографию -- совершенно незнакомый вам персонаж входит в вашу жизнь и запоминается вам. Таково свойство фотографии: лица, увиденные на улице, большею частью уходят и исчезают, забываются, как нечто ненужное и непотребное. Лица, увиденные на фотографии -- по сути, на простом куске картона или бумаги, испорченных химическими смесями -- врезаются в мозг и остаются навсегда.

Кто из людей мыслящих или просто запоминающих -- это близкие свойства -- забудет вскинутую голову Мандельштама, лошадиные ноздри Пастернака, запечатлённую Наппельбаумом скорбную беспомощность Есенина или презирающий, скаркастический взгляд Нестерова, случайно обернувшегося к фотографическому аппарату? Дело не в том, что эти люди велики сами по себе. Точно так же запоминаются лица томных виленских евреев образца 1913 года, полутораобхватные почтенные дамы из какого-нибудь Вышнего Волочка, чьи имена уже забыты -- запечатлённые на куске картона безвестным Исаем Раппопортом или Никифором Переверзевым, о котором известно лишь то, что в 1908 году он держал студию напротив Казанского вокзала. Сохраненное мгновение чужой жизни остаётся с нами навсегда.

Человеческая память -- странная вещь, и слово "навсегда" говорит лишь о том, что воспоминание сохранится до тех пор, пока организм будет в состоянии поддерживать деятельность мозга. Но циническая культура ХХ века нашла -- или, пользуясь высоким стилем -- измыслила способ запечатлеть себя без искажений. Сколь надолго и зачем -- об этом люди, как правило, не задумываются. Фотография, безусловно, может быть и целомудренной: но для этого надобно, как Иозеф Судек, снимать лишь стаканы, розы, чайники и варёные яйца. Мне почему-то кажется, что ни одного сырого яйца великий чешский фотограф так и не снял: оно неизбежно бы протухло, пока он ставил фокус и звал сонного ассистента.

Подлинная фотография ХХ века цинична, как полёт ведьмы, и точна, как репортаж. Тут стоит оговориться: репортёры, безусловно, склонны лгать, но фотографическое изображение предполагает правду. Правду вьетнамской девочки, наполовину сожжённой напалмом, правду публичной казни насильника в Саудовской Аравии, правду недоумения великого Евгения Мравинского , когда неизвестный мне фотограф сумел застать его во мгновение изумления, фальшивой ноты, допущенной кем-то из оркестрантов.

Всё искусство -- в целом, совокупно -- и рассуждение о бытии, и репортаж о нём. Фотография -- тем паче, тем более -- болезненнее, злободневнее: репортаж о происходящем. Репортаж о движении времени, о движении стиля, об эволюции видения мира -- видения мгновенного, мгновенно останавливаемого. В любом случае, в любых условиях творчества -- фотография мгновенна. Даже если этому мгновению предшествуют дни и недели чернового труда. Тем лучше: это мгновение оправдывает этот труд. Если, конечно, ассистент не забыл снять крышечку с объектива.

То немногое, если не единственное, что интересно мне в нынешней белорусской культуре -- это фотография. И сразу же, после несколько затянувшегося вступления, мне хочется сделать отступление -- признаюсь, не вполне лирическое. Что такое белорусская культура, натурально, никто не понимает -- кроме тех, кто ею (культурой, в смысле) руководит. Во всяком случае, "белорусская культура" понятие чрезвычайно серьёзное. Каждый говорящий, пишущий и портящий масляные краски -- ну, скажем, почти каждый -- сознаёт собственный долг перед своим отечеством и размер этого долга в условных единицах, которые, по привычной логике, оставшейся ещё с совдеповских и месткомовских времён, деятель белорусской культуры с батьковщины непременно стребует. В итоге имеем: серьёзную, глубокомысленную живопись, каждый сантиметр которой безукоризненно повторяет репродукции чешских и венгерских журналов эпохи брежневских поцелуев и товарища Густава Гусака; глубокомысленную пародию на раннего Игоря Северянина в лице литератора Дранько-Майсюка, белорусский верлибр, густо унавоженный Рыгором Бородулиным, какие-то шизоидные бредни под заголовком "Диалоги с Богом" -- эт сетера. Недобритые президенты уездных Академий в бобровых шапках собственной выделки, живописцы со взглядом Дон Кихота и усами городового -- о которых чиновник от искусства скажет: "Этот художник потому хороший художник, что может мне кабинет баксами обклеить". Самодовольные дикторши, с полагающейся улыбкой во все 64 зуба и тембром голоса вокзальной проститутки -- в то время, как какой-нибудь заслуженный учитель республики собирает бутылки на помойках. Всё -- по Веничке Ерофееву: вы, алмазы, потонете -- а мы, дерьмо, поплывём. Не хватает лишь предвиденной Булгаковым прогрессивной поэтессы с нежным именем Адэльфина Буздяк. Жыве Беларусь.

Скучно, господа, на этом свете. Подлинную свободу даёт только подлинность. Нынешняя белорусская культура смертельно больна двумя словами: "людзьми звацца". Не быть, не жить, не идти спокойно мимо придорожных кустов, глядя на встречных -- не "зваться" людьми, смертельно в тайне души беспокоясь о том, что быть людьми так и не получится. У европейцев -- получилось. У русских -- по-своему, не дай Бог никому -- тоже получилось. Даже у кампучийцев и албанцев, не к ночи будь помянуты, и то вышло. А здесь -- и прежде всего у "интеллигентов" -- "зваться". Как проклятие.

Даже дядя Витя-механизатор, с окраины какого-нибудь забытого Богом Рогачёва, никому не известная Федора Ивановна из деревни Кисели, каковой и на карте-то нет, не думают "зваться". Они -- есть. А творцы культуры и инженеры человеческих душ, как мёртвые души, желают зваться, чтобы кто-то им ответил, сказал, что они существуют.

Тем более отрадно, что кто-то действительро есть и не ждёт того, чтобы ему -- или ей -- об этом сказали. И вот теперь, ради чего, собственно, и идёт разговор, вернёмся к фотографии.

Существует только то, что независимо. Допустим, что это положение спорно. Однако: то, что может пренебречь окружающим и заявить о себе, всё же, согласитесь, существует -- даже если вам и не нравится. О таком существовании заявляли фотографии Елены Адамчик. Естественнонаучное образование не помешало ей стать художником. Причём художником, стилистически "попадающим" во время и выражающим его. Что, разумеется, нравится далеко не всем. В том числе и мне -- не всё нравится. И я рад, что многие работы для меня неприемлемы: повсеместно удобоварима только пошлость; самостоятельное видение мира не может не вызвать спора.

Элиас Канетти где-то писал, что деятели культуры лишь издали прекрасны, как чайки в полёте -- вблизи они омерзительны так же, как крики этих чаек, дерущихся за дохлую рыбу. Способность человека, занятого творчеством, отстраниться в своём деле от окружающего и спокойно видеть его -- хорошее качество для художника. Это сохранение дистанции, ощущение дистанции по отношению к стае дерущихся, мятущихся (ряд определений можно продолжать до непричилия) современников свойственно умным людям. И это присуще отстранённым -- и, по Шкловскому, остранённым -- работам Адамчик. Я не пытаюсь назвать эти фотографии шедеврами огромного размера и вообще изо всех комплиментов предпочитаю те, которые выслушивают, стиснув зубы. Но неаналогичность, несходство -- осознанная непохожесть на то, что принято считать "культурным" -- уже достойное свойство. Впрочем, справедливости ради, надо признать: тяготение к "европейскому уровню" фотографиям Адамчик присуще. Присуще как феномену -- ну и чёрт с ним, не в этом главное.

Главное -- в чувстве свободы, которого белорусской культуре не хватает, как астматику воздуха. Подлинная свобода взгляда даётся лишь художнику -- несмотря на то, что эта свобода всегда определена пристрастиями и даром автора и неизбежно будет оплачена в будущем личной судьбой. Биография художника -- итог его творчества.

Если фотографии Елены Адамчик времён начальной перестройки, скверно отпечатанные в журнале "Крыніца", воспринимались как провинциальная эротика и претензии на попытку эпатажа, то сейчас эти же кадры воспринимаются иначе. Это -- отражение времени, зыблющегося и нестойкого, бесстыдного времени крушения. Конец века -- можно ли взглянуть в глаза самоубийце, если он, стоя над обрывом, надел стильные чёрные очки?

Чтобы передать катастрофу или предчувствие её -- не всегда стоит лезть в кратер вулкана и снимать разорванные трупы жертв. Ускользающий взгляд человека -- мужчины, женщины, всё равно, -- потерянного во времени, передаёт чувство жизни и чувство ухода жизни столь же внятно, как и искореженная арматура с обрывками человеческих тел или сцена расстрела.

Человеческие лица всегда выражают своё время -- то единственное, данное, чтобы родиться, жить, произвести потомство и умереть. Даже у какой-нибудь умненькой девочки, рассуждающей о Борхесе, неуничтожим в глазах страх перед завтрашним. Люди, увиденные Еленой Адамчик, люди, интересные ей -- потеряны во времени, потеряны в бытии -- как, впрочем, и все мы в это замечательное историческое время. Но люди, увиденные ею -- ОСОЗНАННО потеряны, и свойственная им изломанная гибельность -- или, может быть, автору наиболее интересно пограничное состояние утраты человеком интереса к существованию. Интерес к отсутствию интереса -- интересный эксперимент: здесь, может быть, и сказывается естественнонаучное образование художника-фотографа.
Фотографии Адамчик непостановочны -- препараты человеческого бытия на предметном стекле фотоплёнки. Каждый персонаж выбирает себе выражение лица, имея для этого достаточное время -- не хладнокровный вывод делает фотограф.

Стилистика времени и места -- хроника текущих событий. Великолепная африканская маска, лицо студента-конголезца, Бог весть как занесённого в забытую миром Белоруссию. Невозмутимый взгляд потомка каннибалов на фоне красного щита с надписью "Белремстройналадка" -- не менее загадочной для него, чем для нас -- шаманские заклинания. Или ещё Бог знает с какой надписью, может, "Гомельдрев" или прочий навуходоносор нашей истории, рядом с которым китайцы, конголезцы и белорусы пьют водку, обсуждая на неведомом миру наречии проблемы обналички -- это ли не тот мир, в котором мы живём? Потерянность, вненаходимость, утраченность -- художнику они очевидны. Зрителю неочевидно, быть может, лишь то, что все персонажи фотографий Адамчик -- её "герои", при всей двусмысленности этого слова, -- словно бы застревают в воздухе, зависают в нём, как подолгу застревал в воздухе внезапно ставший вампиром-наводчиком администратор театра Варьете из булгаковского романа.

Может быть, действительно, эта отстранённость связана с первоначальным образованием и "прошлой жизнью" автора? Каждая фотография напоминает профессионально подготовленный препарат -- для исследования под микроскопом. Остаётся лишь подкрасить его физиологическим раствором. Впрочем, все цветные фотографии -- изначально -- лишь срез человеческого бытия, раскрашенный реактивами. Фотография Елены Адамчик -- пауза, ожидание, некий парафраз из "Сталкера", лица людей, ожидающих невозможное будущее? Ожидающих -- и не могущих в него войти. Это достоверное видение современности: создание искусственных поз, надуманных лиц, невозможных положений, верных происходящему более, нежели те, что, как нам кажется, действительно происходят. Ожившие на мгновение бесы -- Ставрогин, променявший петлю на загранпаспорт, Петруша Верховенский в колготках "Голден Леди" и Свиридгайлов с зонтиком между ног.

Каждому нормальному человеку -- если ему нравится пить холодную воду, растить детей и смотреть на облака -- должно быть, наплевать на любую культуру. Тем паче, если она считает себя мировой. Капитан Ахав в роли шоумена -- идеал современности. Другое дело, согласен ли на это капитан Ахав. Белоруссия, к сожалению, гнездилище "культуры", не подозревающей о том, что постмодернизм издох, алла пугачёва -- со строчной буквы -- кавалер Государственной награды 2 степени, что Париж по всем статьям уступает Пномпеню и что звание "деятеля искусств" опровергает принадлежность удостоенного к искусству.

Полное отсутствие внутренней свободы и наивная уверенность в том, что такой не бывает, напыщенная ограниченность "вучоных навукоўцаў", письменников, мастаков и прочих недостаточно образованных людей, самим фактов своего существования искажающих нормы языка -- данность. В этом христианнейшем из миров все поэты -- жиды, и поэтому, ощущая собственную свободу, невольно чувствуешь себя иностранцем. Свободомыслящий человек -- Робинзон Крузо на, к сожалению, обитаемом острове. Вот некий взгляд Робинзона и присущ этой женщине-фотографу, одарённой способностью видеть свободно.

Слегка претенциозные, слегка испорченные провинциальные мальчики, которым не пришло ещё время понять, что жизнь от них ничего не требует: они ей просто не нужны; полуобнажённая женщина, не замечающая -- и слава Богу, -- что она лишь один из предметов натюрморта; какие-то донага раздетые минские девки-студентки, хорошо сложенные, но никак не способные уяснить, для чего им собственное тело, кроме как для... Это -- не наши дни? Я, конечно, далёк от утверждения, что Елена Адамчик -- Репин нынешнего хаоса, в белорусском, конечно, масштабе. Это хорошие работы. Но кроме этого -- аналитические работы. Жёсткий анализ видимого может быть получен и при созерцании обнажённой натуры, и при рассмотрении размножения риккетсий под микроскопом. Разница, с точки суждения, невелика. Социум можно рассматривать всего лишь как поле зрения -- в данном случае, на предметном стекле. Кто же на нём находится: вольвокс, палочка Коха, амёба или же неповторимая личность -- несущественно. Это ещё Булгаков объяснил. Даром что медик.
Я не случайно уже не первый раз поминаю Булгакова. Нынешняя действительность -- экстраполяция его наркоманских прозрений. Внебрачные потомки Шарикова от секретарши Васнецовой в роли тонких эстетов и семиотиков, размножение анаконд в гастуках в процессе структурной трансформации общества и Алоизий Магарыч, мечтающий о российском троне -- это уже произошло. Фотография тому подтверждением.

Но не только Булгаковым славна российская фантасмагория. Образы Елены Адамчик -- это самые незабвенные второстепенные гоголевские персонажи, перенесённые в эпоху Интернета.
Иван Фёдорович Шпонька, поступивший на 1 курс БГУ -- без штанов, но в колпаке из газеты; негр, быть может, родственник Пушкина, с кожаными ремнями на спине, готовый сказать: "Да так, брат, так как-то всё", бетонные надолбы города Н.Н., в который так и не удосужился заехать Чичиков, несмотря на обилие мёртвых душ; дочь Земляники милая Перепетуя, снявшая-таки перед фотографом своё голубенькое платьице... Нет лишь голоштанных Ноздрёва с Городничим -- однако, ходить бывает склизко по камушкам иным -- итак, о том, что близко, мы лучше промолчим. Для этого есть репортёры.

Сделанное, созданное, отснятое Еленой Адамчик, как ни казалось бы это ни к чему не годным, ни к чему светлому не призывающим -- наше время. Зайн унт Цайт -- время и бытие, и в том, что они таковы -- кого нам винить? От чисто формальных рассуждений "в контексте постмодернизма и визуализма", чем, как поносом, страдают искусствоведы -- нормального человека тошнит. Лучше просто плюнуть и отвернуться, нежели рассуждать -- коли не нравится. Но рассуждающих достаточно -- дураками нас Бог не обидел.

Итог крушения официальной эстетики, большой официальной эстетики, и -- возможность свободы. Правда, взамен большой эстетики пришли и объявились эстетики "малые" -- но не менее официальные, чем портреты Политбюро. Демшиза создала вместо одного идейного ГУЛАГа 856 маленьких демократических ГУЛАГов по интересам. Спасибо "шестидесятникам". Всё, что делается сейчас, стоит перед выбором -- не менее жестоким, нежели в советские времена: верность себе или верность "стайке". Это справедливо и для мастеров художественного слова, и для художников, и для всех прочих, кого в лагерях именовали "придурками".

Это справедливо для любого "интеллигента", имевшего удовольствие родиться в России. Это справедливо и для Елены Адамчик. Я -- сторонник свободы, даже если она кому-то покажется эстетикой зла. Попытка сохранить исчезающее -- один из способов найти то, что достойно жить.

Каждый живущий -- единственный. И если фотограф пытается снять единственного как живущего -- это уже неплохо. Те, кого вы видите на фотографиях Елены Адамчик -- не ищут смысла: его для них нет. Есть ли смысл для неё самой? Или смысл исчез за мгновение до щелчка затвора?
Для Адамчик есть единственный путь развиться: путь Лени Рифеншталь. Путь силы, опыта, узнавания. Быть может, лет в шестьдесят она тоже освоит акваланг и снимет книгу об акулах. Или скатах. Когда надоест снимать, Леня Рифеншталь предпочла нубийцев.

Из старых книг и фильмов известна фраза фотографов: "Внимание, сейчас вылетит птичка". Я не знаю, кто её придумал -- быть может, её никто и не говорил никогда. Но в лицах благородных отцов из Костромы и их невинных дочерей, торжественных перодиаконов со чады и домочадцы и просто провинциальных барышень, вздыхающих над Арцыбашевым -- есть ожидание этой птички.
Ныне в фотоаппарате завелось нечто иное. Быть может, летучая мышь или что-то перепончатокрылое всматривается бусинкой глаза в объектив, на сидящего перед ним. Или -- скорее -- глядит в окуляр, в глаз фотографа, лучше него понимая, что он видит. Я не знаю, кто вылетает из аппарата Елены Адамчик, но это -- наше время. Даже если вылетит птеродактиль.

Андрей Савицкий
07kiepka

(no subject)

Гена Хацкевіч трымае на руках драўлянага салдата -- Адама Глобуса. Перфоманс у майстэрні тэатральна-мастацкага інстытута. Мінск. 1981 год.

h-xac-1982.jpg
07kiepka

Польшча 13

Барока і пальцы

У шмат якіх з баракальных скульптур у касцёлах і ў музеях не хапае пальцаў. Часам бывае такі настрой, што хочацца самому сабе паадкусваць пальцы, каб стаць падобным да гэтых скульптур.